gornomari (gornomari) wrote,
gornomari
gornomari

Свое пятидесятилетие Михаил Ходорковский встречает в городке Сегежа

Свое пятидесятилетие Михаил Ходорковский встречает в маленьком карельском городке Сегежа, где он отбывает лагерный срок. Ходорковский почти ничего не знает о сегежанах, сегежане почти ничего — о нем. Обозреватель «Новой» Зоя Ерошок отправилась в Сегежу с Борисом Моисеевичем и Мариной Филипповной Ходорковскими.
Час ночи. Ленинградский вокзал. Поезд № 16. Москва — Мурманск. В Сегеже будем в полдесятого вечера.
Утром сажусь у окна в предвкушении дивных красот. И вначале, да, деревья в солнечном свете, восторг и умиление. Но вскоре понимаю: оптический обман. Красивого леса меньше, чем срубленных и брошенных деревьев. И какие-то сплошь и рядом вдоль железнодорожного полотна дикие помойки. Причем мусор не вчерашний, не позавчерашний — вековой.
Заглядывает с чашкой кофе Борис Моисеевич. Говорит удивленно: «Вот почти сутки добираемся из Москвы, а потом с сыном только через стекло по телефону общаемся. Никак не пойму, чего они боятся? Трубка одна, а нас с матерью двое, пока я говорю с ним, она не слышит, что он мне отвечает, когда она трубку берет — я его не слышу. И дело ведь не только в нашем сыне — это ж со всеми так».


Вернувшись в Москву, решила узнать, по инструкциям какого года (века) это стекло, трубки? И почему? Чем мотивировано? Оказалось, в открытом доступе таких инструкций нет. Секрет. Высокая тайна.
Двадцатиминутная остановка в Петрозаводске. Марина Филипповна говорит: «Здесь очень вкусное мороженое — пойдем попробуем». И рассказывает: «В последний приезд к Мише давала на этом перроне интервью местным тележурналистам. И вдруг подходят люди в форме и говорят: здесь — нельзя. Почему нельзя? Это — секретный объект. Какой, какой объект? Оказывается, мы разговаривали на фоне вот этого поезда, который возил в блокадный Ленинград продовольствие, а теперь, видите, стал памятником, люди его фотографируют, дети по нему лазают, всем можно, а мне даже подходить нельзя…»
И мы, смеясь, вспоминаем, как выходила Марина Филипповна из Краснокаменского лагеря, и также ее фотографировали журналисты, и тоже люди в форме, отгоняя их, говорили: «Нельзя! Не положено! Это объект!» А адвокат Наташа Терехова сказала строго: «Это не объект. Это мама».
Накануне нашей поездки в Сегежу говорили с Мариной Филипповной по телефону, тихо-мирно обсуждали, какая там погода, что с собой брать, что надевать, а на другой день — бац! — в прессе поднялся страшный шум по поводу третьего дела Ходорковского. Я боялась опять позвонить, но когда все-таки позвонила, Марина Филипповна спокойно и выдержанно сказала: «Зачем СМИ такую волну гонят? Зачем нагнетают? Наоборот, надо писать: третьего дела не может быть». И — через паузу: «Не должно быть». И — засмеявшись: «А то третье дело, третье дело… Не хочешь, а сделаешь…»
Господи, у нее еще хватает сил на шутки!
Ходорковский только по краю и ходит
Сегежа в переводе с карельского «светлый, чистый». Городок и вправду чистый. На вид — совсем советский. Ну а каким ему быть? Вырос перед войной вокруг целлюлозно-бумажного комбината (ЦБК) и статус города получил в 1943 году.
Городок хоть и маленький, но длинный и разбросанный, поэтому на встречу со своим гидом Маргаритой Яковлевной Малинкиной беру такси.
Такси по городу стоит 60 рублей. Хоть целый день катайся — 60 рублей. Спрашиваю таксиста, часто ли сами местные жители берут такси. «Когда им на ЦБК зарплату платят — тогда и берут», — мрачно отвечает таксист. «А зарплату им регулярно платят?» — «Иногда платят». И добавляет: «Раньше на ЦБК десять тысяч человек работало, треть города. А теперь — меньше двух тысяч».
Маргарите Яковлевне Малинкиной — семьдесят лет. У нее трое детей, семеро внуков и трое правнуков (и еще один правнук вот-вот должен появиться). С шестнадцати лет Маргарита Яковлевна работала на ЦБК. И там же, в те же свои шестнадцать, научилась играть в бильярд. И сегодня играет, да так классно, что обыгрывает здоровых молодых мужиков на сегежских турнирах. Маргарита Яковлевна бодра, общительна, ни на что не жалуется, водит меня по городу, знакомит со всеми. Рассказывает о себе: «Я — не одна. У меня есть друг. Мужчина. Ему восемьдесят пять лет. Но он хорошо выглядит. И поет в хоре ветеранов. Вот сейчас он на репетиции».
…Еще недавно эта библиотека называлась детской, а теперь — для семейного чтения. Пять тысяч читателей, пятьдесят тысяч книг. День будний и летний, а в библиотеке людно. И дети, и взрослые.
Что читают в Сегеже? Дети — свои книжки, такие тоненькие, их называют «лапша». Книжки все очень старые, потрепанные. А взрослые читают детективы, фэнтези, женские романы.
«Выживаем в основном за счет «даренок». Вот нам только в этом году в январе 135 книг подарили, в феврале — 200», — говорит Наталья Ивановна Павлюченкова, завбиблиотекой.
Я спрашиваю, что люди в городе говорят о Ходорковском. Наталья Ивановна молча встает, уходит и возвращается с книгой «Дело Ходорковского»: «Вот видите — на эту книжку очередь стоит».
Я взяла с собой в дорогу книгу «Тюрьма и воля» Михаила Ходорковского и Натальи Геворкян. Обещаю завтра подарить ее этой библиотеке. Когда на другой день прихожу с книгой, Наталья Ивановна говорит: «Ой, на нее уже со вчерашнего дня такая очередь выстроилась, я только заикнулась, что вы подарите…»
Вечером рассказываю об этом за ужином в гостинице, я еще побывала в центральной (взрослой) библиотеке, там тоже много людей было средь бела дня, и читателей еще больше, десять тысяч, и фонд семьдесят тысяч книг, но почти все — тоже старые и рассыпаются, а книжного магазина в Сегеже нет ни одного.
Марина Филипповна, выслушав меня: «Дайте мне, пожалуйста, адреса этих библиотек, я им книги буду высылать». А адвокат Лена Левина говорит: «А я им уже огромную сумку книг от Михаила Борисовича отвезла зимой». — «Как? — удивляюсь я. — Они мне ничего не говорили!» — «Так я не говорила, от кого, — смеется Лена. — Просто принесла и оставила». А, так это те «даренки»… Кстати, книгу «Дело Ходорковского» Лена не передавала, она в библиотеку каким-то своим ходом пришла.
Власть ругают здесь все. Особенно местную. Но как-то больше по привычке, вяло. О Путине не говорят вообще. И не потому, что боятся. Просто махнули рукой: «Ой, не до него!»
А страха, кстати, в Сегеже нет совсем. Ни перед кем. Разве что только перед самой жизнью.
Как и в Краснокаменске семь лет назад, я всем и каждому говорю, что приехала в их город по поводу Ходорковского, но я приехала и уехала, а они остались, поэтому не обижусь, если со мной или вообще не будут говорить, или не станут называть свои фамилии, или укажут — это для печати, а это не для печати, — и вот ни в Краснокаменске, ни в Сегеже ни один человек не отказался со мной говорить, и все называли свои фамилии: «А чего нам бояться? Куда уж дальше нас заслать? И так край земли».
Краснокаменск — один край, Сегежа — другой край. Ходорковский только по краю и ходит.
«Наша бумага бомбила врага»
Беломоро-Балтийский канал поднял уровень Выгозера на шесть метров. И сорок две деревни, семьсот хозяйств и более двух тысяч построек перестали существовать. И это до всякого еще ГУЛАГа. А куда делись те местные люди? Никто не знает.
4-е Надвоицкое отделение Белбалтлага было одно из самых крупных и насчитывало 17 лагпунктов, в том числе и в Сегеже. Заключенных — двадцать тысяч человек. Всего на строительстве комбината работали восемь тысяч зэков, в том числе и полторы тысячи женщин («членов семей изменников Родины»).
Здесь сидела мама Юлия Кима — Нина Всесвятская. Отсюда она писала стихи для своих детей — Юлия и Алины.
Зимой 1941 года линия фронта проходила в 70 километрах от Сегежи. Но в саму Сегежу немцев так и не пустили. Оборудование Сегежского комбината демонтировали и эвакуировали на Урал. А ремонтно-механическая часть комбината стала военным заводом. Продукция: минометы, мины, автоматы. Из бумаги (влагонепроницаемой) для фронта изготавливаются палатки, плащ-палатки, санитарные сумки, кобуры для пистолетов и даже целлюлозные оболочки для авиабомб. (Все это можно увидеть в местном музейном центре, «живьем» или в виде фотографий. Молодая экскурсовод Юля Гарост, рассказывая детям о войне, говорит с гордостью: «Наша бумага бомбила врага».)
«У нас молодежь усталая»
Местная телерадиокомпания ООО «ТВ-Контакт». Три грации — Евгения Исакова, Татьяна Леонтьева, Олеся Баранова. Молодые, свободные, независимые. А главное, очень увлечены своей работой и переживают за город.
Таня — корреспондент, Женя — менеджер, Олеся — оператор.
Я узнаю, что Сегежа — город танцующий; в местном ДК дети учатся танцевать хип-хоп, модерн, джаз-модерн, брейкданс, потом на улицах и площадях и даже на площадке у вокзала устраивают конкурсы, фестивали, соревнования; танец начинается внезапно, ребята выходят по одному, один, еще один, еще — и так до пятидесяти человек собирается; но это или совсем малявочки, трех-четырехлетки, или школьники; а дальше обрыв, и активничают потом уже только пенсионеры, причем такие, кому хорошо за семьдесят; они-то и в группы «Здоровье» записываются, «скандинавской ходьбой» занимаются, в бассейнах плавают, бабульки на лыжах бегают, дедульки в хоре поют, а вот у молодежи — все как-то серо.
«У нас молодежь усталая, — говорит Таня Леонтьева, — и с каждым поколением все более усталая, наши двадцатилетние устают больше, чем мы, тридцатилетние».
В Сегеже живет две молодежи. Одна день и ночь работает, крутится, семья, дети, пособие на ребенка 200 рублей в месяц как издевательство, с детсадами проблемы, еще замуж не вышла, а уже надо в очередь на место в детсадике встать, в два ночи ложишься, в шесть утра встаешь, денег катастрофически не хватает, при зарплате 10—15 тысяч рублей в месяц за коммунальные услуги надо платить 8—9 тысяч, наваливается тоска, а тут тебе уже говорят про «бальзаковский возраст», и ты свои 30—35 лет воспринимаешь как абсолютную и безнадежную старость.
А другая молодежь совсем другая, ей вообще ничего не надо, она не хочет ни учиться, ни работать, только погулять: а за какие, спрашивается, шиши? Сидят на шее родителей или бабушек-дедушек (тех самых — см. выше — активных).
Моцарт родился в Сегеже
В Сегеже родился Геннадий Шпаликов. Поэт, сценарист, кинорежиссер.
Моцартом оттепели называли его коллеги, мелодией и звуком шестидесятых. Сценарий и песни к фильмам «Мне двадцать лет», «Я родом из детства», «Долгая счастливая жизнь» (режиссер), «Ты и я», «Я шагаю по Москве», «Подранки», «И жизнь, и слезы, и любовь…», «Военно-полевой роман»… Невозможное обаяние, запредельный талант, гитара через плечо; когда стихи не печатали — он их дарил, песни на его стихи звучали в картинах других режиссеров, имя автора забывали, а песни становились просто студенческими, просто народными.
Потом замучили цензура, бытовая неустроенность, одиночество. Белла Ахмадулина сказала о нем: человек без кожи. В 1974-м покончил с собой.
Родился в тридцать седьмом. В тридцать семь лет ушел из жизни. И ровно через тридцать семь лет на здании сегежской центральной библиотеки и музейного центра Геннадию Шпаликову установили памятную доску. (Дом, где он родился, не сохранился.)
Про доску это Галина Петровна Змеева, директор музейного центра, придумала, она же и осуществила. Папа Шпаликова (погиб на фронте) был военным инженером, строил целлюлозно-бумажный комбинат. Работал ли Федор Григорьевич Шпаликов в структуре НКВД — точных данных нет, но скорей всего, да, потому что ЦБК — это была лагерная стройка.
Будущему Моцарту было два с половиной года, когда его увезли из Сегежи, больше он сюда никогда не возвращался, осталась одна-единственная строка в автобиографии: «Я родился в Сегеже». Но за эту строчку здесь и ухватились («Он нами не гордился, а мы им гордимся»).
«Эскиз памятной доски стоил пять тысяч рублей. Денег таких у меня не было, я пришла к главе администрации, он сказал, что да, надо делать, но бюджет был уже сверстан, и депутаты просто сбросились, — рассказывает Галина Петровна. — А чтобы изготовить саму доску и привезти ее из Кондопоги, потребовалось двадцать тысяч рублей». И — робко: «Помогла «Единая Россия».
Мне кажется, я и бровью не повела при этих словах. Но хорошо ж я о себе подумала…
«Да нам все равно уже было — хоть от черта лысого могли б деньги взять», — смущается Галина Петровна. Респект «Единой России» за Шпаликова, респект. А Галина Петровна: «Вот, смотрите, платежка от Петрозаводского отделения «Единой России», Шпаликов у них по линии патриотического воспитания проходил».
Впрочем, чего я дергаюсь? Лично у меня Геннадий Шпаликов вызывает самый острый приступ патриотизма. Так почему с другими не может происходить то же самое? Может. Вот пример про местный кооператив «Маяк», который должен был за хорошие деньги устанавливать памятную доску.
«Знаете, это фирма, которая у нас решетки, двери изготавливает, — продолжает свой рассказ Галина Петровна. — Они нам если что-то делают, мы им потом из-за своего безденежья годами должны. Но все равно к ним обратились. Так они установили доску абсолютно бесплатно, сказали, за честь сочли».
О чем еще говорят в городе?
О том, что единственный на всю округу был здесь фермер, но в прошлом году пришла беда: вспышка африканской чумки, и сожгли целиком и полностью всех его свиней, и у кого они хоть в одном экземпляре были — тоже; тот фермер очень был печален, весь черный от горя ходил, потом чуть-чуть на клубнике поднялся, а вообще-то черт знает что творится, по стране 650 тысяч фермеров бросают свои хозяйства, это ж что за жизнь такая пошла, и вот у нас, в Сегеже, зайдешь на рынок: ни зелени, ни помидоров…
О том, что пожары идут страшные, их гасят, а лес горит и горит, две тысячи гектаров леса уже сгорело, и вырубают лес, и бросают тут же, как никому не нужный; при этом дрова закупаются в Финляндии, и мебель продается финская.
О том, что вообще Карелию жалко, какой мог бы быть благодатный край, половина Сегежского района — это лес, треть — озера и реки, а воздух отравлен напрочь тем же целлюлозно-бумажным комбинатом; «белье вывесишь — через час оно черное» (Маргарита Яковлевна Малинкина); «бывает, что дышать невозможно, ночью просыпаюсь, как будто меня душат» (Таня Леонтьева); «я приезжаю в Петрозаводск, включаю воду в кране и смотрю зачарованно — вода светлая, чистая, а у нас грязная вода и воняет» (Олеся Баранова).
О том, что в семнадцати километрах от Сегежи — алюминиевый завод, так это еще пострашнее ЦБК будет, люди там через час работы черными становятся, куча разных болезней, к сорока годам уже старики.
Из разговоров о Михаиле Ходорковском
«Два мужских мужчины нас прославили — Шпаликов и Ходорковский».
«Молодежь у нас много о Ходорковском не говорит. Процентов тридцать вообще не знают, кто он такой. Но благодаря Ходорковскому Сегежу уже не путают с Кореей. Да, да, когда мы были маленькие и приезжали куда-то на лето в пионерлагеря, нас спрашивали: Сегежа — это где? Корея? Странно, вы на корейцев не похожи». (Женя Исакова)
«Раньше мы часто ездили в колонию, где сейчас сидит Ходорковский. Снимать сюжеты, с тематическими вечерами. А за эти два года, что он там сидит, нас ни разу туда не пустили. Особо секретный объект». (Это мне — независимо друг от друга — и в музее сказали, и в библиотеке, и в телерадиокомпании.)
«У нас никто по его поводу не злорадствует. Грех это».
«Мы маму его по телевизору, нашему, местному, видели. Она хорошо держится, с достоинством. Красивая очень. Но видно, что ей больно. И про него видно, что он умный».
«Я так притерпелся к этой жизни…»
Ночь перед свиданием с сыном Марина Филипповна не спит совсем. Переживает. Но никогда не показывает это.
Рассказывает о свидании немногословно, но с фактами, подробностями, она сама знает, что нужно журналистам. (Я говорю: «Расскажите, что можно», а она: «Да все можно!»)
«Выглядит Миша лучше, чем в прошлый раз. Загорел. Чуть-чуть поправился. На вопросы о быте он отвечает одно: все нормально, я как все. И вообще не разрешает задавать вопросы о быте.
Говорили о семейных делах, о детях. Он сказал: «Я так притерпелся к этой жизни, что она меня не напрягает. Напрягает лишь то, что мальчишкам-близнецам уже по 14 лет, а я руку к их воспитанию так и не приложил».
Прессу читает. Каждый день. И книжки читает. Говорит, что читать успевает, но мало. Он ведь работает. Все дни недели, кроме воскресенья, с утра до вечера. Делает скоросшиватели. В Краснокаменске варежки шил, а здесь скоросшиватели.
О возможности своего третьего дела: «Все зависит от одного человека. А что у него в голове — никто не знает».
Как пройдет сегодняшний день, 26 июня 2013 года, у Михаила Ходорковского — никто не знает. А завтра, 27 июня, ему должны дать свидание с женой и детьми. Это не в честь дня рождения, просто так по графику вышло. (Свидание с родителями — раз в два месяца, четыре часа, через стекло, по телефону. А с женой — три дня раз в три месяца. Без стекла.)
Мы уезжаем из Сегежи, а адвокат Лена Левина остается, у нее еще здесь много работы.
«Привет передавайте моему ребенку», — говорит она Марине Филипповне о своем сыне-школьнике. «А ты — моему», — улыбается Марина Филипповна.
После Сегежи
Михаил Борисович!
Мои заметки о Сегеже очень субъективные и приблизительные, это все — краешком глаза…
Но мне понравился город и люди в нем. Они живут трудно и грустно. И не умеют стойко переносить несчастья других. Свои переносят. А другим — сочувствуют.
Они совсем не забиты и не безропотны. Вот, например, в городе много бродячих собак. Но уничтожения их никто не требует. Кормят, берут к себе домой, пристраивают к друзьям или в другие города. Кстати, Борис Моисеевич в Сегеже постоянно кормит бездомных собак.
Не знаю, может, то, что я написала здесь, и не очень веселые картинки, но фальшивый оптимизм — это еще хуже. И мне кажется, что что-то в людях зреет, и это как в танце, который начинается внезапно, как бы вдруг, а потом к одному, что выходит на площадь, присоединяется другой, потом еще один, и еще один, и еще…
Я верю, что один человек — это очень много. Вот Вы у нас один такой — и это, поверьте, очень много. И другие подтягиваются, и подтянутся, и станут вровень. Я не тюрьму имею в виду.
«Маме — терпения», — сказала мне, прощаясь, директор центральной библиотеки Любовь Михайловна Ригоева. И поклонилась.
Терпение у Ваших родителей есть. Теперь бы дождаться Вас.
С днем рождения! Будьте непременно здоровы. И спасибо за пример.
«Ты смог выстроить в тюрьме и лагере структуру внутренней свободы…»
Поздравления Михаилу Ходорковскому!
Сегодня хочется говорить не о том, как наказать тех, кто в этом виновен, и надеяться, что придут времена, когда виноватые сами сядут в тюрьму и проведут там такой же срок… Нет, очень хочется, чтобы Михаил Ходорковский еще успел много сделать. Это мощная личность, харизматическая. Он так нужен этой стране! Такие люди — это же на вес золота!
Я желаю только одного: свободы и здоровья!
Лия АХЕДЖАКОВА
Оригинал статьи здесь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments